Дайвинг в третье измерение. Часть 2

Автор: Руководитель мастерской АРДИК+ Сысоев Г.Б.

     Детство и пора взросления застали меня в подмосковной Коломне. После военного городка в Лопасненских лесах это был настоящий город. Раздольем для мальчишек, таких же, как я, была широкая Ока, старинные крепости и церкви древнего города, лесистые предместья и среднерусская природа. Я хоть и считался маменькиным сыночком, все же прошел все или почти все скользкие стадии взросления. Попытки курить, опасные развлечения, желание испытать себя на прочность, всевозможные риски, притягивающие как магнитом. Благополучно и без серьезных травм я вступил в пору серьезных занятий самообразованием, рисунком и общим физическим развитием. По подсказке сверстника я решил поступать в Московский архитектурный институт. Это была трудная и долговременная цель, к которой я шел целенаправленно около года.

     Мы нашли единственную на весь город изостудию в Доме культуры завода тяжелых станков. В то время архитектура была сталинской, а рабочие после смены занимались академическим рисунком на полном серьезе. Молоденькая, небольшого росточка руководитель студии нас взяла в обучение, хотя мы и не работали на заводе, но в те времена в благородных делах  отказа быть не могло. Я хоть и был одарен от природы, но трудности испытал немалые, так как рисовать на уровне требований архитектурного института совершенно не мог. Сейчас я знаю, что детей в Москве «натаскивают» опытные репетиторы, и то не всегда успешно. Попасть в институт как бы со стороны очень непросто, так как архитектурный рисунок должен быть точным, конструктивным и техничным. За год мы с Вовкой научились рисовать довольно прилично и намного лучше рисующих «гегемонов». Наверное, после тяжелого станка, когда тебе под сорок, уже тяжело делать успехи в этом деликатном деле. Да и наша наставница старалась, разъясняя нам тонкости, рефлексы, оси, перспективы и прочие вещи.

     Меня, как мальчика позднего развития страшило все – и предстоящая самостоятельность, и Москва, и экзамены. Но, делать нечего, я поехал впервые один. Нашел институт, получил направление в общагу на станции Мамонтовка где-то под Москвой и начал ходить на подготовительные курсы уже в институте. В Мамонтовке общагой института оказался деревянный дачный дом с огромной верандой, полностью заставленной железными койками. По голым панцирным и проволочным сеткам было видно, что пустых мест очень много, а заселившихся абитуриентов очень мало. Меня с пожитками встретил  кавказец Юра. Его подстриженная наголо голова отливала синевой, а саблеподобный нос и жгучий взгляд черных маслиноподобных глаз меня заворожил. Увидев вопрос в моих глазах при взгляде на его голову, резко контрастирующую с моими кудрями, он сказал, что подстригся, чтобы не реагировать на женщин. Такая решимость произвела на робкого мальчонку, каким был я, сильное впечатление. Он вызывал уважение всем, и что уже поступал в прошлом году, и что старше меня на два года, и как всякий кавказец выглядел взрослее и мужественнее. В общем, мы сразу подружились и, как оказалось, на всю оставшуюся жизнь. Я с уважением глядел на него, как на старшего брата. Готовились мы теперь вместе. Дорога в Москву и обратно занимала много времени, и мы изучали школьные предметы в электричке, а в институте занимались рисованием и черчением.

     Незаметно вся веранда оказалась заполненной разношерстной публикой, съехавшейся со всех концов нашей страны. Заниматься было почти невозможно из-за скученности и шума. Но находились стоики, которые ни минуты не расслаблялись, читая учебники. У некоторых я видел только спину, и Юрка мне не без почтения шепнул, что ЭТОТ поступает уже в пятый раз!!! Вряд ли это можно было считать комплиментом, но когда ты еще сам не поступил, невольно вызывало уважение.

     Однажды я ходил по пустым институтским коридорам и на третьем этаже увидел, как мне показалось, настоящего студента. Это был, как мне кажется теперь, совершенно пустой московский разгильдяй, каких всегда бывает в достатке. Но тогда он мне показался совершенно замечательным. Настоящий стиляга,  узенькие брюки, тонкие усики, на голове кок, и вдобавок курил и пускал кольца, сидя на подоконнике. Я робко подошел и задал сакраментальный вопрос: «Хорошо ли быть студентом архитектурного института?» Он, не удостоив меня взглядом, ответил: «Хорошо, если деньги есть!» Задав дурацкий вопрос и получив дурацкий ответ, я с трепетом удалился. Больше я его никогда не видел, хотя в МАРХИ все друг друга знают в лицо.

     Незаметно подошло время экзаменов. Нервное напряжение было запредельным. Каждый год в МАРХИ был высокий конкурс, и основной отсев происходил на экзаменах по специальности. Так же было и в этот раз. Однако мы с Юркой прошли. Помню, я, сдавая рисунок архитектурной детали, так был  расстроен, что прошел мимо отца и Коли, стоящих в коридоре, не отреагировав на их появление. Они подхватили меня под руки и отвели по улице Жданова на угол в пельменную. Я оставался в трансе. Они пытались меня разговорить, но я продолжал мысленно исправлять рисунок. Оказалось, что я машинально съел все три порции пельменей и как-то пришел в себя.

      Оказалось, я все же прошел и довольно уверенно. Школьные предметы я знал и справился с ними неплохо. Последним был немецкий, на котором я был довольно слаб. Женщина преподаватель,  посмотрев мою абитуриентскую книжку, и убедившись, что я реально прохожу, поставила мне «трояк», сказав, что в институте языком надо будет подзаняться. Эти слова отозвались в душе серебряным звоном надежды.

     Когда вывесили списки, я их перечитывал раза три, продираясь через толпу ребят. Окончательно убедившись, я понял, что стал студентом, и это событие уже золотым звоном отозвалось в моей душе. Это было первое серьезное достижение в моей юной жизни и ликованию не было предела. Выходя из института, я в упоении каждый раз оглядывался, чтобы насладиться его красивым фасадом с крупной надписью и еще раз ощутить, что это мой институт. Петька Спасибов, изумлявший меня тем, что непринужденно ходил в туалет босиком, хотя он находился во дворе и был достаточно ужасен, а потом непринужденно ложился на белые простыни, - поступил тоже.

     В Мамонтовке по случаю окончания экзаменов был жуткий кавардак. Брейгеля явно не хватало. Один плакал, другой смеялся, третий пел, четвертый разбил гитару о стойку, пятый был пьян… Как и говорит статистика, поступивших было совсем немного – процентов десять. Вакханалия еще только начиналась, а я уехал в Коломну, чтобы обрадовать родителей, переживавших не меньше меня.

     Студенческая жизнь началась как-то незаметно. Для начала нас, первокурсников отправляли на практику разнорабочими на стройку.  Наверное, это было правильно, хотя опыт был больше отрицательный, чем положительный. Я попал на строительство Кубинского посольства. Запомнилось, что были морозы, задубелые спецовки плохо грели, много мата и Иван по кличке «Труба-дело». Мы таскали кирпичи и раствор, слушали снисходительные байки «матерых строителей» и изнутри ощутили «совок» и стройку, как квинтэссенцию «совка» - бестолковую, неэффективную, наплевательскую. Зато в институте интересно было все – лекции академика Брунова, имена преподавателей и ректора И.С. Николаева, вошедшие в летопись советского конструктивизма. Вечера в МАРХИ славились на всю Москву, и попасть на них было трудно. Мы слушали Вознесенского, Ахматову, Евтушенко и плясали твист под джаз Алексея Козлова. В группе нас учил старенький преподаватель В.Ф. Кринский, известный конструктивист двадцатых годов. В общем МАРХИ на фоне общей закостенелой обстановки в стране был островом свободомыслия и  мировых достижений в области архитектуры. Этот глобализм мышления, привитый нам, совершенно не был востребован жизнью времен Хрущева. Но мы были счастливы и с наслаждением всему учились.

     Открывая новые имена и подражая им, мы довольно слепо карабкались по бесконечной лестнице архитектуры. Особенно сильным стимулом являлось соперничество между собой. Огромное наслаждение доставляли достижения в чем-либо профильном: проекте, рисунке, скульптуре, живописи. Институт  очень правильно культивировал и поддерживал этот дух соперничества, который творил чудеса работоспособности. Так называемые «сплошняки», объявляемые в институте, создавали обстановку чистого творчества и соревнования. На этих «сплошняках» процветало еще одно местное изобретение – «рабство». «Рабство» - это когда старшекурсник, для того чтобы справиться с большим объемом чертежной и другой технической работы, набирал «рабов» среди более молодых студентов. Неписанный закон гласил, что если ты взял «раба», то обязан ему долг вернуть, когда это будет «рабу» необходимо. Молодые с удовольствием «рабствовали», потому что заручались поддержкой старших, особенно «клеварей». «Клеварь» - это хороший, талантливый студент и его советы в дальнейшем могли быть бесценны. У меня тоже завелась «рабыня» из Югославии Тома Теофиловская. Красивая, рослая девушка, которую я потом последовательно довел до защиты диплома. Она меня слушала, как преподавателя, а я, будучи уже со вкусом и навыками, эффективно ей помогал. Она училась у профессора Бархина, не терпящего возражений и вообще чужих мнений. Когда он увидел мою подачу проекта, сделанную для Томы, из его уст готово было сорваться словцо о том, чтобы я не отсвечивал здесь и не мешал, но, увидев, что сделано «клево» и ново, смолчал и больше меня не трогал и не вмешивался, полагая, что Тома в надежных руках.

     Тома меня очень уважала и, как бывает, видимо была влюблена. Я ничего не замечал, так как к тому времени был женат и считал, что какие-либо ухаживания с моей стороны будут восприняты негативно. Поэтому мы несколько лет занимались только архитектурой и ничем иным, хотя отношения стали довольно близкими. Она жила в хорошем комфортабельном общежитии для иностранцев, а я – в Алексеевском студгородке.

     Громкое название «Алексеевский студгородок» подразумевало десяток ветхих двухэтажных бараков напротив статуи «Рабочего и Колхозницы» Мухиной на ВДНХ. Они были каркасными, обмазанными глиной убогими строениями времен первых пятилеток. Коридорная система, печное отопление, общая кухня, один туалет, в который двери не закрывались, оттого что дверные проемы приобрели от времени форму ромба. Эта студенческая резервация имела одно преимущество – это был островок свободы, так как начальство практически здесь не появлялось. Комнаты были на  четырех человек и только потому, что больше не могли вместить. Мы, как будущие архитекторы, пытаясь оптимизировать пространство, делали койки в два этажа и выгадывали часть убогого пространства для активной жизни. Интерьер оформлялся собственными росписями и изделиями из чего-либо подручного, типа контейнеров для яиц, чтобы получить интерьер и интим.

     Первый год мы жили с Юркой и Жоркой Саликовым, с которым Юра был знаком по прошлому году поступления. Четвертым был Юра Матясов, архитектор, еще на год продливший свое пребывание в Москве, так как еще училась его жена в институте. Он был «клеварь» и «тонкач», имел прекрасный диплом, завоевавший где-то медаль. Он явился для нас главным носителем истории МАРХИ, местных легенд, обычаев и традиций. Год спустя он уехал в Зеленоград и на его место прибыл Джапар, парень из Ашхабада. Он был туркменом, круглым сиротой из детдома. Его семья погибла во время ашхабадского землетрясения. Мы восприняли пришельца настороженно, но он оказался своим «в доску» и тоже, как оказалось, на всю жизнь. Первым жестом его детдомовского дружелюбия было то, как он открыл свой чемодан и демонстративно выбросил ключ в форточку.  Ему было трудно адаптироваться в России. К зиме я выпросил для него у Папы летную куртку, и это было тогда очень-очень много. Постепенно мы  стали друзьями «не разлей вода». Джапар постоянно где-то подрабатывал, чтобы как-то жить.

      Мама, когда я приезжал на побывку в Коломну, с собой мне давала запеченого гуся. Тогда ценились венгерские гуси, упитанные и красиво упакованные,  к ним прилагались в отдельном мешочке субпродукты и лишний жир.  Когда я приезжал в общагу, гуся мы съедали тут же, а вот субпродукты, и особенно гусиный жир, нас поддерживали еще целую неделю. Чудеса кулинарного остроумия проявлял всегда Джапар. На гусином жире он жарил картошку или макароны, и мы чувствовали себя  прекрасно. Мне было лень готовить, как и всем остальным, и только Джапар готовил охотно и говорил, что если бы не архитектура, учился бы на повара. Мы все с удовольствием питались с его рук, и отчасти благодаря Джапару, у нас в комнате всегда была домашняя еда.

     Однажды он таинственно пригласил меня с Юркой на банкет. Мы удивились, но в условленный час пришли к служебному входу в ресторан «Космос», где он работал сторожем. Все девчонки-официантки ресторана «Космос» были очарованы Джапаром, так как его восточное лицо, доброта и коммуникабельность были вне конкуренции. Нас, как почетных гостей, усадили за какой-то стол в подвале в комнатушке без окон, и, о чудо! На скатерти появились и тарелки салата оливье, и антрекоты, и селедка «под шубой», и водка. Оказывается, наверху шла свадьба, и мы пировали по этому случаю тем же благодаря девчонкам. Так Джапар выразил свою признательность и любовь ко мне с Юркой.

     Не смотря на полное отсутствие каких-либо удобств, мы вели очень интенсивную и, я бы сказал, интересную жизнь. Я занимался фотографией, рисовал, изучал толковые словари, читал литературу. Мы все влюблялись и любили устраивать вечеринки. Пили водку стаканами, таков был стандарт. Я мучился и болел, но в опьянении обреталась та смелость поступков и суждений, которой не доставало в жизни.  Постепенно взрослея, я учился себя вести и красиво одеваться, для пущей независимости отпустил бороду, что в советское время отдавало диссидентством.

     Однажды, в день рождения Жорки, он, изрядно выпив, открыл форточку и сделал три выстрела из своего, всегда лежащего под кроватью ружья. Он хотел салютом ознаменовать свое двадцатилетие, но мы его оттащили и едва успокоили. Удивительно, но три выстрела из ружья в районе ВДНХ никто даже не  заметил. Хотя незримое присутствие КГБ ощущалось, и грохот был нешуточным. Запах пороха заполнил даже коридор общежития.

     Студенческое время бесшабашное и безбашенное. Романтизм требовал реализации и находил выход в походах в Карелию. Я каждое лето ездил в Карелию, то с Жоркой, то с Джапаром, то с Юркой. Походы были трудными. В день пешим ходом надо было преодолевать по 30 км. Снаряжение было весьма примитивным, но тяжелым, килограммов тридцать. Мама каждое лето шила мне джинсы из авиационного брезента. Эти джинсы отдаленно напоминали прототип, совершенно недоступный в те времена. После каждого похода эти джинсы уничтожались в силу невыводимости пятен и износа.  Первые настоящие джинсы мне подарила моя югославская «рабыня», и в то время это был царский подарок. Походная жизнь, кроме трудностей и приключений была характерна рыбалкой. Рыбы было много, и взять ее можно было легко. Кроме рыбы, ягод и деревенского молока лакомиться было нечем. В рюкзаке всегда был запас брикетов, с аппетитными названиями типа: «Гречневая каша с говядиной». Надо было долго разбивать брикет топориком о камень, затем долго варить и потом с отвращением есть невкусную бурду с мельчайшими вкраплениями сушеного мяса. Поэтому основной едой оставалась уха, жареная рыба и ягоды с молоком и черным хлебом. К счастью, наша неприхотливость легко компенсировалась оптимизмом и интересом к познанию жизни.

     Люди северной глубинки подкупали нас простотой общения, бедностью, но достойной, рукодельностью, готовностью помочь, скромностью. Например, в одной из таежных избушек мы познакомились с ее хозяином дядей Сашей, пожилым мужичком, охотником-промысловиком, построившим в тийге несколько избушек для своего промысла. Росточка он был с меня, то есть невысокого, но силой обладал недюжинной. Причем, он этой силой совершенно не кичился, это мы ее невольно замечали. Когда надо было столкнуть кижанку с берега, мы этого не сумели втроем, а он сначала велел нам всем сесть в лодку, от чего она окончательно села на песок, и один легко ее столкнул. Я тогда подумал, что такие люди без шума и пыли, если надо, и Родину защитят, и дом построят, и все превозмогут без позы и выкрутасов.

     Карелия еще хранила аромат русской старины и русского уклада. Большое количество монастырей, брошенных и обитаемых удивительных городков, едва заметных на карте. В деревнях еще замечался другой тип русского человека – белобрысый и веснушчатый, без каких-либо татаро-монгольских примесей. Мы ночевали в деревенских домах, и добрые бабушки нас привечали и потчевали. Народ в глубинке жил  скромно, если не сказать бедно… Желая увидеть самые удаленные места, мы много километров передвигались пешком или на перекладных. Это называлось туризмом, и  было похоже на испытание себя. Нам очень хотелось быть неприхотливыми, умелыми и неутомимыми. Наверное, эти путешествия дали нам очень многое в понимании простых, но фундаментальных вещей: кто ты, где ты, и что ты из себя представляешь. Вольно, точнее невольно отмечалось, и как много интересного на ее бескрайних просторах, и как бедно живут люди.  Как правило, самое интересное и удивительное,  принадлежало к дореволюционному  периоду. Заброшенные церкви, монастыри поражали воображение, не смотря на  полуразрушенный вид. Для романтического юноши, каким я был в то время, эти путешествия были полны таинственных неизведанных мест, и, прокладывая новый маршрут, казалось, что за поворотом  ждут еще более удивительные места. В сущности, так и было, только далеко не всегда с мажорным оттенком.

     Однажды мы, выбираясь из пункта А в пункт Б, попали в карельскую глушь с вырубленным до горизонта лесом и узкоколейкой, заросшей кустарником и мелким березняком. Я полагаю, что это место было связано с лагерем лесоразработок, каких в мою бытность уже не стало, но узкоколейки, бараки и прочая инфраструктура оставалась брошенными в тайге. На каком-то полустанке мы  набрели на мотоблок, который уезжал в ночь в нужном нам направлении. Мы договорились с пьяным начальником дрезины и были рады возможности быстро выбраться из этих гнетущих мест.  Наше средство передвижения поражало своей простотой и  лапидарностью, но в этих угрюмых краях воспринималось как настоящее чудо техники.

     Это была железнодорожная узкоколейная платформа, на которой в качестве привода был установлен трактор ЧТЗ, без гусениц и ходовой части. Вращающий момент от двигателя передавался на колеса. Впереди этот агрегат толкал еще одну пустую платформу; потом стало ясно, зачем. Простота и незамысловатость конструкции поражали. Когда ты сидишь на платформе и в метре от твоей головы грохочет трактор ЧТЗ, изрыгая жар, вонь и солярку, сочащуюся через все сочленения, и все это будучи жестко закреплено на платформе с чисто русским пренебрежением к каким-либо удобствам и усовершенствованиям, то понимаешь величие и неубиваемость русского народа.

     Так вот, когда мы устроились на платформе, предвкушая приятную ночную прогулку по Карелии, мы еще не понимали, как это будет, хотя, казалось бы, что может быть хуже тридцатикилограммового рюкзака и пешего хода. Когда загрохотал над ухом трактор, еще ничего, но когда затряслась вместе с дизелем вся платформа под чудовищный грохот двигателя прямо над ухом, мне стало  жутковато, но и это было не все, самое страшное было впереди. Эта дьявольская самобеглая коляска неслась все быстрее и быстрее. Узкоколейка, слепленная на скорую руку заключенными, с непараллельными рельсами, раздолбанными стыками, брошенная двадцать лет назад и заросшая мелким лесом в моем напуганном мозгу вызывала только один вопрос, как мы вообще едем, практически не видя рельсов через мелкий лес, да еще на бешеной скорости. Спереди прицепленная платформа разгребала растительность и не давала смести заодно и нас, притихших, оглохших, с вытаращенными от ужаса глазами московских студентов, не видевших в жизни ничего страшнее трамвая. Это был ужас в лунную ночь.

     Нас трясло и бросало на утлой платформе. Сквозь ужас и поминутное ожидание катастрофы я с трудом замечал  дикий пейзаж, проплывающий мимо, с вырубленным до горизонта лесом. В лунном свете абстрактными скульптурами проплывали сухие деревья сухарника и пни, пни до горизонта. Пейзаж, достойный Тарковского при съемках «Сталкера». Только это было еще до него.

     Каким-то чудом мы неслись в ночи сквозь мелкий лес, и к этому  агрегату уже почти привыкли, если бы не тряска, грохот и невозможность обмолвиться впечатлениями. Наконец он прибыл в поселок, и мы на негнущихся ногах, совершенно очумелые  вывалились в ночную тишину крохотного таежного поселка. Из десятка барачных домов в ночи светилось лишь одно окно. Было холодно и очень хотелось спать. Мы так измучились, что, забыв о приличиях и удобствах, устремились туда. Нам открыл дверь молодой парень и охотно пригласил войти. Было  неудобно и хотелось одного – только уснуть в тепле и сладостной тишине. Но все сложилось по-другому. Этого парня несло, он вцепился в нас, как в слушателей, которых ему явно не хватало этой поздней ночью. Мы покорно слушали, уже не удивляясь сюрреализму происходящего в эту ночь. Он, отец двух детишек, спящих в соседней комнате, в одиночестве переживал смерть своей жены, умершей от аборта, который ей сделал местный доктор в пьяном состоянии. «Пропор матки» - констатировал совершенно раздавленный диагнозом хозяин, явно хороший  русский парень. Мы сопереживали ему,  дикость истории только дополняла гнетущую картину безысходности в этом месте, но мы при этом самым бестактным образом клевали носом, засыпая сидя. Я не помню, что было дальше, но  на всю жизнь осталось ощущение горечи на краю земли, куда я попал…

     Веселого и забавного было гораздо больше. Заряд оптимизма, заложенный в нас от рождения, перекрывал любые трудности и невзгоды, встречающиеся то тут, то там. Оглядываясь назад, невольно ощущаешь уязвимость, тревожность каждого следующего дня, а тогда, не имея ничего кроме энергии и оптимизма, мы смотрели вперед самоуверенно, радостно и беззаботно. Смех, приколы, шутки, вперемешку с «волчьим» аппетитом и самоуверенностью делали нас неуязвимыми. Надо сказать, что это был период шестидесятых, когда чувство покоя и стабильности было у большинства. И еще чувство безопасности. Не знаю, насколько оно было оправдано или это чувство больше проистекало от «щенячьего» ощущения, что со мной ничего не может случиться. Но ведь и родители не очень как будто переживали о наших путешествиях, считая их разумной и неизбежной пробой сил молодых… Чувство защищенности и ощущение твоей страны как родного дома было полным. Была уверенность, что куда бы ты ни пошел, везде ты дома, хотя не везде этот дом был ухожен и приветлив.

     Страна напоминала слоеный пирог, в котором существовали разные уровни благополучия, комфорта и защищенности, и эта картина проявлялась постепенно по ходу жизни. Нам, «зеленым» мальчишкам было многое невдомек. Пропаганда делала свое дело. В моем политизированном сознании совершенно не укладывались лагеря, рабский труд, тюрьмы и репрессии. Мы только начинали догадываться о масштабах этих репрессий, о бедности, о неравенстве, которые имели место повсеместно.

      Окончив институт, я  распределился в Горький, тогда закрытый город, в котором было сосредоточено множество оборонных предприятий. Я ужаснулся тому, что в этом городе, который был кузницей оборонной мощи нашей страны, трудно было купить самое необходимое. Колбаса считалась редкостью.  Когда же, являясь районным архитектором, я оказался на рыбоконсервном заводе и увидел, как пакуются в длинные ящики огромные  трехметровые копченые осетры, которых в городе не было и в помине, я понял, насколько велико неравенство. Однажды я был приглашен на вечеринку в честь главного архитектора города и меня, по случаю утверждения участка в центре под строительство Волжского объединенного речного пароходства. Нас провели в башню, возвышающуюся на речном вокзале, в которую посторонним вход закрыт, я увидел накрытый стол, «ломящийся» от  красной, черной икры, балыков, коньяков и всяческих разносолов. Опять шкрябнуло неприятное чувство слоеного пирога, к жирному слою которого ты сегодня допущен. Я ел много икры, запивая коньяком и наслаждаясь минутой невиданного изобилия, пока меня не затошнило, и – о, ужас! –  в конце мероприятия самым позорным образом меня вырвало всеми этими разносолами. Так, постепенно, пирог все отчетливей проявлялся. Москва – вершина пирога и, чем дальше от нее, тем благ меньше. Но и там в каждом населенном пункте есть своя иерархия благ, четко соблюдаемая и отслеживаемая. Твой переход с одного уровня на другой отражался и в количестве получаемых благ. Система простая и эффективная, позволяющая каждому дать маленькое счастье: то в виде банки кофе, то икры, то шубы или свитера. В магазинах нет почти ничего, но для тех, кто работает, существует своя                     система снабжения. Все как в лозунге большевиков: «Кто не работает, тот не ест!». В результате город выглядел мрачновато и убого. Полупустые полки магазинов, убогие рестораны с ленивыми официантами, плохая архитектура, доведенная до голого примитивизма, и среди этой серости бриллиантами остаются дореволюционные постройки, хоть и обветшалые, заброшенные, но с отпечатком любви и вкуса.

     Грубоватые стандарты жизни делали невостребованными твой талант, вкус, архитектурные тонкости, хотя в роли районного архитектора довольно легко было заработать дополнительные деньги на обзаведение квартирой и прочие нужды. Небольшая мастерская в полуподвале на центральной улице Минина позволяла делать различные проекты. Так, я выиграл конкурс на проект памятника медикам, погибшим в годы отечественной войны. Строительство памятника свело меня с интересным человеком, фронтовиком, ассирийцем по происхождению. Он был полковник медицинской службы, и ему было поручено курировать  строительство памятника. Мы с ним ездили в Украину заказывать гранит в Коростеньском месторождении. Пока мы ехали поездом по стране, на всех крупных остановках его встречали соплеменники айсоры, коих, оказывается в России довольно много. Моего друга они встречали как короля, так как полковников в их народе может и не было вовсе. Они в СССР держали монополию чистильщиков обуви. В каждом городе СССР были специальные будочки, где можно было почистить ботинки, купить крем или шнурки. Это была монополия айсоров. Конечно, полковник медслужбы был для соплеменников как принц голубых кровей, и они его встречали с соответствующими почестями.

     Вообще, лучшее и самое интересное в России это, конечно, люди. Сложные судьбы, запутанные истории, яркие характеры или, наоборот, за неброским фасадом скрываются яркие личности. Сейчас, когда жернова капитализма прошлись по наивным, простоватым, но искренним душам, в людях многое изменилось, зачерствело, огрубело. Исчезла открытость, любовь из теплого многогранного чувства превратилась и в торг, и в коммерцию, и даже в войну полов. Однополая любовь поставила жирную кляксу на само понятие, сделав из нее развлечение. Может я не прав, но вывих, ставший нормой, говорит об утрате людьми многого, и прежде всего основного инстинкта. Плохой симптом. Потеря ориентиров и нравственных целей – характерная черта нашего времени.

Мы перезвоним Вам в ближайшее удобное время
Заказать обратный звонок
Заявка отправлена ожидайте звонка
Спасибо